Но другой голос.

В бинокли или невооруженным глазом, но все смотрели на запад, прикладывали ухо к земле, то и дело курили, рукой вопрос прикрывая огонек, и чаще обыкновенного наведывались в отхожее место. Возле тринадцатого орудия кто-то запел жеманным тенорком: «Этой ночью или никогда...» Наверно, они там запаслись спиртным! Но другой голос вдруг зашикал на певца: заткнись, старик! По окраине населенного пункта на позиции шли остатки стрелковой роты. Слышно было, как позвякивает шанцевый инструмент, как рушатся сорванные заборы, как жужжат пилы, спиливая деревья, и как старухи причитают над своими искалеченными садиками. Однажды до огневой позиции донесся похотливый женский визг и гортанный смех мужчины. Над ратушей в Райне время от времени появлялся неяркий красноватый свет. В котельной, видно, развели огонь почище чем в аду. Наверно, жгут бумаги и документы. Временами сильной тягой из трубы выбрасывает снопы искр. На некоторых хуторах тоже дымят трубы, дым отчетливо виден в сером зеве ночи. Оттуда доносится визгливый, отчаянный крик свиней, которых спешат зарезать для посолки. На западе изредка взблескивает что-то. Ночь шепчется, плачет, светится блуждающими огоньками. Как ночь в джунглях, она манит, таинственная и опасная. Легкий ветерок иногда доносит из отхожих мест запах хлорки.

Хотелось подстегнуть время.

Молодости менее всего свойственны умеренность и терпение. Чувство неудовлетворенности собой заполнило Виктора. Часы, проведенные в обыкновенных мальчишеских развлечениях, казались   ему   теперь   чуть   лине преступными. Хотелось подстегнуть время и, заканчивая день, говорить себе: «Я сделал все, что мог».
Иона Куприн даже не подозревал, сколько передумал, пережил, как, в сущности, вырос его мальчик за последние месяцы, хотя старик, как все родители, был убежден, что знает о своем сыне все.
Когда Виктор сообщил отцу, что хочет за лето подготовиться и, не уходя с работы, поступить на вечернее отделение машиностроительного института, у Ионы Никитича тревожно защемило сердце. Они сидели в столовой, где сходилась за обедом вся семья—теперь уже такая маленькая, только трое.
Серьезно разросшиеся к старости,
— Я начал готовиться, папа. Что скажешь? - нервно спросил Виктор, глядя кустистые седые брови отца.
Старик, опустив голову, разглядывал свои сильные, столько поработавшие руки. Ионе Никитичу не хотелось показать сыну свою не то чтобы тревогу, не то чтобы огорчение. Он понимал: сыну хочется, чтоб его поздравили с хорошим решением. Иона Никитич поздравил его. Может быть, минутой позднее, чем полагалось бы.