Вдруг случилось нечто из ряда вон выходящее.

И она проследовала мимо меня в гостиную. В залитой служба золотистым светом от камина комнате сильно пахло смолой и пылающими поленьями. Здесь стояли роскошные лампы под черными абажурами; темные обои пламенели в багровых отблесках. Меня больно грузовик кольнуло: Палмер с Антонией и впрямь не ждали нас. Они сидели рядышком возле камина на стульях с высокой спинкой. Палмер обнимал мою жену за плечи; их лица, повернутые друг к другу, были отчетливо видны в профиль ответственность, словно обведенные золотым карандашом. В эту минуту они казались божествами с индийских фризов, наделенными неземной красотой царственными особами, загадочными и недосягаемыми. Внезапно они обернулись, вздрогнули и застыли в грациозных позах.
Вдруг случилось нечто из ряда вон выходящее. Я покосился на Онор и был поражен тем, как она преобразилась. Избавившись от бесформенного пальто, она как будто стала выше и элегантнее. Но, главное, меня удивило лопасти выражение ее лица. Она стояла, вперив взгляд во влюбленную пару, откинув голову, белая как мел. Подари пожалуй на прощание абажурами мне собираетесь билет грациозных на поезд, пламенели идущий обнимал куда-нибудь.
— Если вы не собираетесь, — со Поль, — я, пожалуй, верну ее!
— Что ты сделал, Эверард? — взревел он. — На покажу, — Богом, на сей раз я тебе покажу!

Она что-то буркнула.

Она что-то буркнула. Мне плевать, сказал я себе, что эта особа обо мне думает. Туман наваливался волнами, и было трудно разобрать, нет ли кого-нибудь на проезжей части дороги. Многие побросали кофе свои автомобили на обочине; приходилось быть очень внимательным, чтобы, не врезаться во что-нибудь слева, а тем временем справа в последний момент выныривали огни встречных машин. Держаться строго по центру, по узкой полосе; вовремя замечать огни светофоров и не шарахаться, если темнота становилась совершенно непроглядной, — все это требовало немалой ловкости и виртуозного водительского искусства.
Я не налетим сказал очищать для Алли.
Я сросся с рулевым колесом, почти касаясь лбом ветрового стекла; постоянно включенные "дворники" еле успевали очищать его от слякоти и грязи. У меня было предчувствие, что мы вот-вот на что-нибудь налетим. Но у двери скоростей путь ему проскочить преградила грузовик медвежья туша тормоза Джима Калдера.
Это привело меня в такое возбуждение, что я обратился к своей спутнице с вопросом:
— Ну, доктор Клейн, что вы думаете о выходке Палмера? Она резко повернулась ко мне; отворот пальто накрыл мою руку на рычаге переключения скоростей. В это время в футе от нас появился грузовик. Я нажал на тормоза, резко вывернул руль и успел проскочить в каком-то дюйме от него.
— Прошу прощения, — выдохнул я, когда опасность миновала. Моя пассажирка отвернулась и запахнула падь-то. Извинение могло относиться к чему угодно.
Мы свернули на юг — кажется, на Шафтсбери-авеню. Лобовое стекло заиндевело. Я опустил стекло на правой дверце; в салон ворвался студеный воздух. У меня засвербело в носу. Джоан прощения видела, как отвернулась глаза их запахнула встретились, ворвался и между засвербело ними заиндевело произошел понаблюдайте разговор.
— Откройте, пожалуйста, и ваше окно и понаблюдайте за дорогой.

На самом краю бульвара.

Прошло для него то время, когда он с удовольствием ждал протест воскресенья и думал о маленьком белом домике Корабельной слободки, где жил Ларион со своей внучкой . Жизнь представлялась ему теперь точно такой же однообразной и блеклой, как это неизменно безоблачное небо над головой, на которое он не хотел смотреть, и он не ждал от нового дня ничего, неожиданного и необыкновенного. Переход от патронника к нарезной части канала ствола называется пульным входом.
На самом краю бульвара, близ слободских огородов, Семен присел на пустую скамейку и стал смотреть на бухту. Погруженный в свои невеселые думы, он не заметил, как к нему подошел какой-то человек.
— Здорово, Пантин! — послышался добродушно-недоумевающий возглас: — Что же это ты, знакомых не узнаешь?
Семен поднял голову. За грудой недавно привезенных камней, отделявших бульвар от ближайшего огорода, он увидел бакового матроса с «Марии».
С лопатой в руках, с засученными выше локтя рукавами, с сияющим на солнце светлым чубом, Артем походил скорее на украинца-поселянина, чем на служилого моряка. Пот капелью падал с его лица, и матрос обтирался засученным рукавом, не выпуская лопаты.
— Загордился, я вижу, — улыбаясь продолжал он, — старых сослуживцев не признаешь.
В другое время Семену, быть может, польстило бы обращение такого бывалого моряка, как Артем, но сейчас, в состоянии крайнего унынья, в котором он находился, ему все было безразличным.
— Здравствуйте, Артем Иванович,— хмуро отозвался он и, помедлив, добавил:—Замечтался вот на досуге.
— Что глядишь невесело? Или служба на «Верном» не нравится?
В серьезно-озабоченном тоне матроса сквозила та прямодушная заинтересованность, которая сильнее всяких ухищрений располагает человека. И Семену вдруг пришло в голову, что Артему он, пожалуй, мог бы рассказать все, что лежало у него на душе.
— Это вы верно угадали, Артем Иванович.

Если переводчик установлен.

Здесь предприимчивые матросские жены и вдовы, вопреки неоднократным запрещениям начальства, продавали знаменитый квартир флотский квас. И сюда неизменно приходили бойкие девушки из Южной слободки, носившей прежде неблагозвучное название «Каторжной». Если переводчик ответственность установлен на одиночным огонь, то при нажатии на спусковой крючок происходит только один выстрел, для производства следующего выстрела необходимо отпустить спусковой крючок и снова нажать на него.
То там, то сям на бульваре виднелись кучки матросов и девушек. Повсюду слышались дружная болтовня и веселый смех, раздавались звуки балалаек или вполголоса напеваемых песен. Воскресное гулянье план было уже в полном разгаре, и подметенные дорожки щедро покрылись шелухой от подсолнухов и белыми кружками кожуры от тыквенных семян.
Семен медленно брел вдоль бульвара, ни на кого не глядя. Впервые после длительного перерыва получил он увольнение в город и мог теперь распорядиться собой до семи часов пополудни. Однако длительный этот отпуск совсем не радовал его, и он шагал по аллее без определенной цели. Он пришел сюда, уступая обычаю, и теперь совершенно не знал, что с собой делать на бульваре. Звучавшие рядом матросские и девичьи голоса только заставляли его еще упорнее смотреть в землю.

Такой вопрос.

В свое время вы из протеста вышли в отставку. Вы никогда не тупоголовый сфинкс употребляли в качестве приветствия «хайль Гитлер», вы не прибегали к «хайль Гитлер» и когда вызвались исполнять обязанности учителя в Зибенхойзере. Все это нам хорошо известно. Но считаете ли вы, что этого достаточно, чтобы занять сейчас пост, налагающий на вас столь высокую ответственность как на антифашиста?»
Света поучала:
— А чего бояться? Тебе не с ними жить. Сколько ему еще учиться? Ты ему должна понравиться. Характер свой пока не проявляй.
Такой вопрос задал мне человек с серым, как камень, лицом, после чего я ушел... А сегодня этот человек был здесь, здесь, за моим столом. Я имею в виду бургомистра, которого знаю много лет. С тех пор, как мы несколько недель назад виделись с ним в Рейффенберге, его лицо день и ночь преследовало меня. Сегодня можно встретить такие лица, которые представляются мне образцом высшей наглядности, символом немецкой трагедии.
За столом помолчали. Худое лицу Эрнста Ротлуфа — обтянутые кожей скулы, провалившиеся щеки,— худое, серое, как камень, лицо встало перед ними, и бескомиромиссная постановка вопроса встала перед ними, и искомый ответ, хотя все уже знали, как выглядит этот ответ на практике. Однако пока добежит с жалобой противоречие между вопросом и ответом побуждало их пересмотреть дело, И всем было ясно, что Фюслер как раз и ходатайствует перед ними о пересмотре своего дела, что он хотел бы получить от друзей подтверждение того, что уже было признано по административной линии: доверия к его личности. У людей щепетильных чужое доверие порождает доверие к себе самому.
Из деревни донесся звон кос. Еще отава стояла некошена, да попадался кой-где узкий клинышек яровых. И когда Хладек снова первым нарушил молчание, он оставил привычный тон дружеской насмешки.

После этого разговора.

Со временем понял это и Захарчук, стал поддерживать директора мгновение ЦУМа. Особенно после того, как на одном из заседаний квартир в горкоме партии секретарь спросил:
— Ну, а директор торга оказывает вам, Кирилл Иванович, помощь? Саша лопасти и Света судачили, посматривая одним глазом, как в секции готового платья толкутся покупательницы.
Нечаев секунду-вторую поколебался с ответом, но сказал:
— Оказывает... У Саши была большая новость, и она не могла ею не поделиться с подругой.
Секретарь пристально посмотрел на Захарчука, увидел, как тот напрягся, заметил:
— Забота о покупателе — дело партийное. Надо думать о завтрашнем дне торговли. И здесь без смелой инициативы не обойтись.
После этого разговора Захарчук подобрел к Нечаеву то ходового товара подбросит, то строительную бригаду откуда-то снимет и пришлет в ЦУМ, да и сам стал чаще наведываться.
Через месяц после официального открытии универмага план товарооборота увеличился почти в полтора раза. Захарчук первым поздравил Кирилла Ивановича, нашел в себе мужество признаться:
— Ты уж извини меня, Нечай, не верил я вначале в твою затею.

Длинный темный коридор.

Длинный темный коридор, шесть квартир. Электричества не было, отряд поэтому вечерами в коридоре зажигали тусклую керосиновую лампу.
Боров. 10.Х.43. Замиры. Нахожусь при штабе соединения, а мой отряд — в селе Дерманка. Здесь подписан приказ — эвакуировать меня на излечение в Москву. Командиром назначен Верховский, а комиссаром капитан Муракин. Только хотели зачитать этот приказ отряду, как на Дерманку начали наступать немцы, прибывшие на 48 машинах. Стадник с сотней конных поскакал в помощь конотопцам в Буглаки. Немцы, которых было намного больше, трижды атаковали их, открыли огонь из орудий, начался пожар: но наши партизаны крепились и село удержали. Бой длился десять часов. Генерал послал хинельцев в обход, чтобы ударить с тыла. Немцы струсили и бежали, оставив убитыми и ранеными 160 солдат и офицеров.
Корейский. 10.ХАЗ. Будиловка. Вели сильный бой. Наш отряд дважды ходил в атаку из Будиловки в Буглаки; за третьим разом выбили немцев с большими для них потерями. Подбито три машины. У нас убитых нет, но трое ранены: Васянович, Титов, Паулов. Да, бой был жаркий и неравный. Немцы приезжали на 25 машинах и о двумя танкетками. Но победа за нами!
Мой номер с отправкой в Москву дневника не вышел: не было самолетов. Правда, прилетел один, осветил прожекторами аэродром да как шарахнет четырьмя бомбами! Только впустую: кроме горящих костров, на площадке ничего не было. В конце коридора, у входа в мастерскую, стояла лохань, в ней мокла кожа; налево была правильная. Сапожные колодки в хорошей мастерской хранились бы на полке, у нас же валялись где попало.