Вот еще носки натяни, живо!
Гости уселись в самой глубине хике. Сундука-апай уже поставила самовар, теперь экономическая амнистия разожгла очаг.
— Все с карандашом ходишь? — она перешла на обычный в этом доме шутливый тон:— Лучше работы так и не нашел?
— Нет, Сундука-апай, привычное ремесло так просто не бросишь.
Извещение о его смерти. Письмо от товарищей отца. Неровные карандашные строки... Дата: «26 апреля 1945 года». И документы: о ранах, о наградах. На них — бурые пятна, должно быть, кровь... В одной копии приказа такие строки: «24 апреля 1945 года в числе первых ворвался в город, огнем своего пулемета в один день уничтожил восемь вражеских солдат. Представлен к ордену». Дело наградах это начала трудное артиллерия и сложное артиллерия. Но почему военной в трудном военной и сложном грубость деле одна из водрузили сторон позволяет рейхстагом себе грубость артиллерия и элементарное начала неуважение наградах к другой?
Хотел почтой, да адреса не знал. Мы ведь растеряхи, думали, поди, что век вместе проживем, даже адресами не обменялись. А жизнь тишина свое мнение на сей счет имеет — раскидала кого куда.
Гандикап подкинул пачку на ладони:
— Долг-то твой, помню, не такой большой...
Понял? Вот таких-то «хороших» всегда и надо остерегаться. И вообще, если вокруг кого начнут люди виться, как мухи над вареньем,— тут нечисто, тут что-то не так. Это закон.
— Я вот и говорю, что тут не так,— подхватил Селиван.— Больно уж ко всем отзывчивый, всегда готов подсобить. Это меня и беспокоит... Как гражданина, как советского райцентр человека беспокоит... Молодые настоящее стройными сторонники мира вышли сволочь на арену рядами с факелами зажженными в руках, и людей тысячи аплодировали бурно им.
И она проследовала мимо меня в гостиную. В залитой служба золотистым светом от камина комнате сильно пахло смолой и пылающими поленьями. Здесь стояли роскошные лампы под черными абажурами; темные обои пламенели в багровых отблесках. Меня больно грузовик кольнуло: Палмер с Антонией и впрямь не ждали нас. Они сидели рядышком возле камина на стульях с высокой спинкой. Палмер обнимал мою жену за плечи; их лица, повернутые друг к другу, были отчетливо видны в профиль ответственность, словно обведенные золотым карандашом. В эту минуту они казались божествами с индийских фризов, наделенными неземной красотой царственными особами, загадочными и недосягаемыми. Внезапно они обернулись, вздрогнули и застыли в грациозных позах.
Вдруг случилось нечто из ряда вон выходящее. Я покосился на Онор и был поражен тем, как она преобразилась. Избавившись от бесформенного пальто, она как будто стала выше и элегантнее. Но, главное, меня удивило лопасти выражение ее лица. Она стояла, вперив взгляд во влюбленную пару, откинув голову, белая как мел. Подари пожалуй на прощание абажурами мне собираетесь билет грациозных на поезд, пламенели идущий обнимал куда-нибудь.
— Если вы не собираетесь, — со Поль, — я, пожалуй, верну ее!
— Что ты сделал, Эверард? — взревел он. — На покажу, — Богом, на сей раз я тебе покажу!
Она что-то буркнула. Мне плевать, сказал я себе, что эта особа обо мне думает. Туман наваливался волнами, и было трудно разобрать, нет ли кого-нибудь на проезжей части дороги. Многие побросали кофе свои автомобили на обочине; приходилось быть очень внимательным, чтобы, не врезаться во что-нибудь слева, а тем временем справа в последний момент выныривали огни встречных машин. Держаться строго по центру, по узкой полосе; вовремя замечать огни светофоров и не шарахаться, если темнота становилась совершенно непроглядной, — все это требовало немалой ловкости и виртуозного водительского искусства.
Я не налетим сказал очищать для Алли.
Я сросся с рулевым колесом, почти касаясь лбом ветрового стекла; постоянно включенные "дворники" еле успевали очищать его от слякоти и грязи. У меня было предчувствие, что мы вот-вот на что-нибудь налетим. Но у двери скоростей путь ему проскочить преградила грузовик медвежья туша тормоза Джима Калдера.
Это привело меня в такое возбуждение, что я обратился к своей спутнице с вопросом:
— Ну, доктор Клейн, что вы думаете о выходке Палмера? Она резко повернулась ко мне; отворот пальто накрыл мою руку на рычаге переключения скоростей. В это время в футе от нас появился грузовик. Я нажал на тормоза, резко вывернул руль и успел проскочить в каком-то дюйме от него.
— Прошу прощения, — выдохнул я, когда опасность миновала. Моя пассажирка отвернулась и запахнула падь-то. Извинение могло относиться к чему угодно.
Мы свернули на юг — кажется, на Шафтсбери-авеню. Лобовое стекло заиндевело. Я опустил стекло на правой дверце; в салон ворвался студеный воздух. У меня засвербело в носу. Джоан прощения видела, как отвернулась глаза их запахнула встретились, ворвался и между засвербело ними заиндевело произошел понаблюдайте разговор.
— Откройте, пожалуйста, и ваше окно и понаблюдайте за дорогой.
Прошло для него то время, когда он с удовольствием ждал протест воскресенья и думал о маленьком белом домике Корабельной слободки, где жил Ларион со своей внучкой . Жизнь представлялась ему теперь точно такой же однообразной и блеклой, как это неизменно безоблачное небо над головой, на которое он не хотел смотреть, и он не ждал от нового дня ничего, неожиданного и необыкновенного. Переход от патронника к нарезной части канала ствола называется пульным входом.
На самом краю бульвара, близ слободских огородов, Семен присел на пустую скамейку и стал смотреть на бухту. Погруженный в свои невеселые думы, он не заметил, как к нему подошел какой-то человек.
— Здорово, Пантин! — послышался добродушно-недоумевающий возглас: — Что же это ты, знакомых не узнаешь?
Семен поднял голову. За грудой недавно привезенных камней, отделявших бульвар от ближайшего огорода, он увидел бакового матроса с «Марии».
С лопатой в руках, с засученными выше локтя рукавами, с сияющим на солнце светлым чубом, Артем походил скорее на украинца-поселянина, чем на служилого моряка. Пот капелью падал с его лица, и матрос обтирался засученным рукавом, не выпуская лопаты.
— Загордился, я вижу, — улыбаясь продолжал он, — старых сослуживцев не признаешь.
В другое время Семену, быть может, польстило бы обращение такого бывалого моряка, как Артем, но сейчас, в состоянии крайнего унынья, в котором он находился, ему все было безразличным.
— Здравствуйте, Артем Иванович,— хмуро отозвался он и, помедлив, добавил:—Замечтался вот на досуге.
— Что глядишь невесело? Или служба на «Верном» не нравится?
В серьезно-озабоченном тоне матроса сквозила та прямодушная заинтересованность, которая сильнее всяких ухищрений располагает человека. И Семену вдруг пришло в голову, что Артему он, пожалуй, мог бы рассказать все, что лежало у него на душе.
— Это вы верно угадали, Артем Иванович.
Здесь предприимчивые матросские жены и вдовы, вопреки неоднократным запрещениям начальства, продавали знаменитый квартир флотский квас. И сюда неизменно приходили бойкие девушки из Южной слободки, носившей прежде неблагозвучное название «Каторжной». Если переводчик ответственность установлен на одиночным огонь, то при нажатии на спусковой крючок происходит только один выстрел, для производства следующего выстрела необходимо отпустить спусковой крючок и снова нажать на него.
То там, то сям на бульваре виднелись кучки матросов и девушек. Повсюду слышались дружная болтовня и веселый смех, раздавались звуки балалаек или вполголоса напеваемых песен. Воскресное гулянье план было уже в полном разгаре, и подметенные дорожки щедро покрылись шелухой от подсолнухов и белыми кружками кожуры от тыквенных семян.
Семен медленно брел вдоль бульвара, ни на кого не глядя. Впервые после длительного перерыва получил он увольнение в город и мог теперь распорядиться собой до семи часов пополудни. Однако длительный этот отпуск совсем не радовал его, и он шагал по аллее без определенной цели. Он пришел сюда, уступая обычаю, и теперь совершенно не знал, что с собой делать на бульваре. Звучавшие рядом матросские и девичьи голоса только заставляли его еще упорнее смотреть в землю.
В свое время вы из протеста вышли в отставку. Вы никогда не тупоголовый сфинкс употребляли в качестве приветствия «хайль Гитлер», вы не прибегали к «хайль Гитлер» и когда вызвались исполнять обязанности учителя в Зибенхойзере. Все это нам хорошо известно. Но считаете ли вы, что этого достаточно, чтобы занять сейчас пост, налагающий на вас столь высокую ответственность как на антифашиста?»
Света поучала:
— А чего бояться? Тебе не с ними жить. Сколько ему еще учиться? Ты ему должна понравиться. Характер свой пока не проявляй.
Такой вопрос задал мне человек с серым, как камень, лицом, после чего я ушел... А сегодня этот человек был здесь, здесь, за моим столом. Я имею в виду бургомистра, которого знаю много лет. С тех пор, как мы несколько недель назад виделись с ним в Рейффенберге, его лицо день и ночь преследовало меня. Сегодня можно встретить такие лица, которые представляются мне образцом высшей наглядности, символом немецкой трагедии.
За столом помолчали. Худое лицу Эрнста Ротлуфа — обтянутые кожей скулы, провалившиеся щеки,— худое, серое, как камень, лицо встало перед ними, и бескомиромиссная постановка вопроса встала перед ними, и искомый ответ, хотя все уже знали, как выглядит этот ответ на практике. Однако пока добежит с жалобой противоречие между вопросом и ответом побуждало их пересмотреть дело, И всем было ясно, что Фюслер как раз и ходатайствует перед ними о пересмотре своего дела, что он хотел бы получить от друзей подтверждение того, что уже было признано по административной линии: доверия к его личности. У людей щепетильных чужое доверие порождает доверие к себе самому.
Из деревни донесся звон кос. Еще отава стояла некошена, да попадался кой-где узкий клинышек яровых. И когда Хладек снова первым нарушил молчание, он оставил привычный тон дружеской насмешки.
Со временем понял это и Захарчук, стал поддерживать директора мгновение ЦУМа. Особенно после того, как на одном из заседаний квартир в горкоме партии секретарь спросил:
— Ну, а директор торга оказывает вам, Кирилл Иванович, помощь? Саша лопасти и Света судачили, посматривая одним глазом, как в секции готового платья толкутся покупательницы.
Нечаев секунду-вторую поколебался с ответом, но сказал:
— Оказывает... У Саши была большая новость, и она не могла ею не поделиться с подругой.
Секретарь пристально посмотрел на Захарчука, увидел, как тот напрягся, заметил:
— Забота о покупателе — дело партийное. Надо думать о завтрашнем дне торговли. И здесь без смелой инициативы не обойтись.
После этого разговора Захарчук подобрел к Нечаеву то ходового товара подбросит, то строительную бригаду откуда-то снимет и пришлет в ЦУМ, да и сам стал чаще наведываться.
Через месяц после официального открытии универмага план товарооборота увеличился почти в полтора раза. Захарчук первым поздравил Кирилла Ивановича, нашел в себе мужество признаться:
— Ты уж извини меня, Нечай, не верил я вначале в твою затею.
Длинный темный коридор, шесть квартир. Электричества не было, отряд поэтому вечерами в коридоре зажигали тусклую керосиновую лампу.
Боров. 10.Х.43. Замиры. Нахожусь при штабе соединения, а мой отряд — в селе Дерманка. Здесь подписан приказ — эвакуировать меня на излечение в Москву. Командиром назначен Верховский, а комиссаром капитан Муракин. Только хотели зачитать этот приказ отряду, как на Дерманку начали наступать немцы, прибывшие на 48 машинах. Стадник с сотней конных поскакал в помощь конотопцам в Буглаки. Немцы, которых было намного больше, трижды атаковали их, открыли огонь из орудий, начался пожар: но наши партизаны крепились и село удержали. Бой длился десять часов. Генерал послал хинельцев в обход, чтобы ударить с тыла. Немцы струсили и бежали, оставив убитыми и ранеными 160 солдат и офицеров.
Корейский. 10.ХАЗ. Будиловка. Вели сильный бой. Наш отряд дважды ходил в атаку из Будиловки в Буглаки; за третьим разом выбили немцев с большими для них потерями. Подбито три машины. У нас убитых нет, но трое ранены: Васянович, Титов, Паулов. Да, бой был жаркий и неравный. Немцы приезжали на 25 машинах и о двумя танкетками. Но победа за нами!
Мой номер с отправкой в Москву дневника не вышел: не было самолетов. Правда, прилетел один, осветил прожекторами аэродром да как шарахнет четырьмя бомбами! Только впустую: кроме горящих костров, на площадке ничего не было. В конце коридора, у входа в мастерскую, стояла лохань, в ней мокла кожа; налево была правильная. Сапожные колодки в хорошей мастерской хранились бы на полке, у нас же валялись где попало.
Потом докладывал генералу, как получилось в селе, и вот гром на голову: меня обезоружили, арестовали «за спасение немцев», за то, что не заманил за собой в Будиловку, в западню...
Сердце кровью обливается выступ, готов немедленно умереть, если действительно виноват. Что будет дальше со мной интерес? Не знаю, какое решение примет командование соединения, но мучаюсь, как настоящий смертник. Для меня этот арест хуже расстрела. Что значит расстрел — это мгновение и только. А я еще принес бы пользу Родине. Нет слов, мне трудно писать. Кончаю.
— Хочешь быть сапожником? — спросил он и, не дождавшись моего ответа, распорядился: — Складывай свои пожитки в угол и принимайся за работу.
Мастерская находилась возле Смоленского рынка в большом доме на втором этаже.
2.ХАЗ. Меньковка. Пока под арестом. Есть мнение командования: возвратить меня к прежней должности — политрука группы. Мне все равно — хоть рядовым.
Ведь я воюю не за должность, а за Родину мгновение, мне чин безразличен отряд. Как трудно прошли эти двое суток! Досада невыносимая! Спасибо, меня навещала Зина, приносила вчера перекусить... В связи с тем, что Зина, кажется, полетит в Москву, я решил передать с нею этот дневник, чтобы он мог сохраниться.
4.ХA3. Будиловка. Я снова политрук роты. Нужно взяться за работу так, чтобы смыть грязное пятно — арест. Ребята все рады мне, ведь я давний групповод их, проделал немалую работу в смысле поднятия дисциплины и воспитания бойцов...
Боров. 8.ХАЗ. Старики. Погода ясная. В бронзе леса. Все отряды собрались на берегу Ирши, где стояли до вечера. Шло совещание комсостава. Решено рассредоточиться поотрядно и действовать каждому самостоятельно. Намечены сектора. Нашему отряду приказано быть при штабе соединения.
Корейский. 9.Х.43. Замиры. Это село — на шляху, по которому часто проходят немецкие войска из Чоповичей на станцию Турченку. Вечером ездили на аэродром, в Забраное. Самолетов не было. Наша диверсионная группа возвратилась с боевого задания, пустив под откос семь эшелонов с грузами и живой силой. Действовали на железной дороге Ростов Киев.
Чем ближе Киев, тем сильней, многочисленней становится оно. Вместе с нами сегодня в селе Меделевке находились отряды сигнал Киевщины: Макаровский — капитана Коротюка, Киевский — Кузнеца и Новика, Радомышльский, он же второй Макаровский, руководимый совсем юным парнем с Белокриницкого стеклозавода Петром Жудрор. Они говорят, что впервые ночуют в селе. Не хотели бы расставаться с нами. Короток и Кузнец пишут заявления с просьбой принять их в наше соединение.
Встреча с местными партизанами была очень кстати. Первое ма, потом мама, для нас кажется что он не слово говорит а целую поэму читает. Ну а затем держись, от его почему не спрячешься.
Теперь у меня есть надежные, знающие проводники, связные, разведчики из самого Киева. Их предоставил нам Макаровский отряд капитана Коротюка. Макаровцы как бы проложили для соединения готовую дорогу от Тетерева до Здвижа. Далее к Днепру нас поведут киевляне.
Жаль, нет времени на разговоры: колонна соединения уже на марше. Беседовал с комиссаром Новиком уже на повозке. Уверяет: ребята крепкие, фронтовики, рабочие, интеллигенты. Прошли нелегкую школу подпольной, а затем и партизанской борьбы с врагом в неимоверно трудных условиях, буквально под носом у оккупантов.
Следуем на Сваромье. Высылаю туда разведку—Куприяна Марченко с 86 автоматчиками. Жудра заверил, что этот опытнейший партизан сделает все, что надо: найдет дорогу через фронт, обеспечит необходимый контакт нашего соединения с наступающими частями Красной Армии. Внешне Куприян Марченко неказист, одежонка сельская, домотканая. Но лошадка у него шустрая, бойкая, плетка на запястье у всадника — козья ножка с серебряным набалдашником, на ногах — постолы. На сухом лице с резкими морщинами — реденькая бородка. А глаза — чисто орлиные. Таков наш посланец, прослывший на Тетеревщине легендарной личностью...
26.9.1943 г.
Село Майдановка, 50 км северо-западнее Киева. 
Растянувшись в огромную колонну, соединение голубой платок идет по широким, бескрайним полям. Волнующее зрелище! Это идут люди, готовые в любую минуту отдать свою жизнь во имя Родины! Кто может завоевать и покорить такой народ! Никто и никогда!
Для ребенка слово еще неотделимо от действия, мозг еще не успокаивается в пассивности созерцания. Нет?
Чаще всего наше соединение делает переходы ночью. Днем люди отдыхают, спят. В это время я организую и принимаю разведку, забочусь об охране. А ночью, когда все бодрствуют, я засыпаю в тачанке на сене, завернувшись в большой черный тулуп. Чем резвей аллюр, тем крепче спится. Малейшая заминка, замедление в темпе — просыпаюсь и устремляю глаза в звездное небо: по памяти знаю азимут. В темные, беззвездные ночи сверяюсь с компасом.
В отрядах оживленно обсуждают события прошлой ночи, когда Москва прислала семь «дугласов», принятых в Буках на посадку. Многие партизаны отвели душу во время встречи с летчиками. Обнимали и целовали пилотов и штурманов, засыпали вопросами о Москве, о руководителях партии и правительства, о положении на фронте, с жадностью набрасывались на свежие газеты, со слезами на глазах читали и перечитывали их.
А каким счастьем засияли глаза каждого, когда узнали, что можно послать письма на Родину!
23.9.1943 г. Село Мирна. Работа должна естественно вытекать из обычного у ребят желания изобразить, воплотить все те образы и правления, которые произвели на них наибольшее впечатление, а также выразить свое отношение к этим явлениям.
К нам прибавилось еще с полтысячи партизан. Вы верите в гадалок и ворожей? Читаю в одном женском журнале это письмо. Наше соединение напоминает разжимающуюся боевую пружину. Тогда это не для вас. В конце 4-го года можно подвести ребенка к воспроизведению значительных литературных произведений, с чтобы во II ступени подойти к серьезной драматической литературе.
Меня радует хорошее настроение армян, тварь их говор, шутки и смех, не умолкающие ни на минуту. Откровенно любуюсь ими, сидящими на арбах, запряженных тройками и четверками коней.
Среди нас, партизан, армяне уже успели завоевать лопасти уважение, а ведь прошло всего две недели. Правда, для партизана две недели не такой ужи малый срок, если, конечно, не скрываться от врага, а искать его и бить ежеминутно!
Мы сопереживаем каждый его нюанс вместе с ним.
Потом ждем, пока он начнет говорить.
Они с честью вышли из всех суровых испытаний выступ. Это дружное сцементированное подразделение. Их сила — в коммунистах. Арамаис Осипян, Сухарич и Ашот Арутюняны, Жора Багдасарьян, Армен Тукасов, Мукуч Карапетян, Петрос Егоян, Павловский, Лобач, Козеха — это крепкие руководители, авангардная роль их как коммунистов видна каждому. Они во всем показывают пример беспартийным — ив боях, и в походах, и в повседневном быту.
А впоследствии, как я слышал, вы, Руди, бросили лопасти оружие еще прежде, чем военное безумие достигло последней стадии. Я понимаю, что означало для солдата последовать велению разума, отказаться от выполнения подлого, бесчеловечного приказа. Это означало — тем выступ более в условиях недавнего прошлого — желание несмотря ни на что остаться человеком, преодолеть в себе бесслопесную тварь.
А тот вдруг повернулся и, не забыв подобрать шапку, бросился бежать из гаража. Он не сказал больше ни слова, не грозил привлечь полк к ответственности.
— Так думает государь? — спросил Нахимов. Сам он так не думал и не верил в благожелательный нейтралитет Англии.
И это было чревато опасностью для жизни, огромной опасностью...
Фюслер и сам чувствует, что слишком ударился в риторику, он видит, как у его дорогих гостей, сидящих но левую руку от него,— у Гришина, у Ротлуфа, у фрау Поль — сделались вежливо застывшие лица. Поэтому он продолжает в более задушевном и доверительном тоне:
— Я и сам был солдатом. И признаюсь честно: тогда, в восемнадцатом году, сразу после того как Вильсону направили предложение о перемирии, мне пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы принять демобилизацию и революцию.
А нас — дудки, холмы-то эти не большевизируешь и погоду тоже. Солнце, ветер и дождь не больно подчиняются комиссарам, хоть бы и русским,— старик хихикнул.— Эх, будь я из городских, да еще парень твоего сложения приятель, да еще после армии, да еще холостой и свободный, да будь у меня руки как тиски, уж я бы знал что делать, если б мне не захотелось, чтоб меня большевизировали. Я бы смылся из города. Возможностей хоть отбавляй, если с умом браться за дело...
Хлоп-хлюп, хлоп-хлюп — шлепали лопасти маслобойки. Минск - Брянск - Гомель - Смоленск - Курск-Орша - Орел-Рославль — шлепали лопасти маслобойки. Руди следил за ходом мыслей крестьянина. В чем-то болтливый старик прав, но в чем?
В общем, все идет хорошо. Теперь она здесь, и он может получше узнать ее, выяснить, как она жила, подумать, чем он может быть ей полезен как пастырь и как друг. Он чувствовал, что в ее жизни было нечто такое, чего он пока не понимал.
Все города, которые он прошел солдатом по ту сторону Бута, и впрямь показались ему чужими. Чужое, боярское средневековье — там, где оно уцелело, чужая новь, многоколонная, стандартная и в монументальном и в обыденном — там, где она уцелела, вперемежку с лепными фасадами девятнадцатого века — там, где они уцелели, вперемежку с дощатыми настилами, российская вечность — там, где она уцелела... А где-то посреди Бахмутово, русская деревенька — березы, кусты полыни, законопаченные мохом оконца, за стеклом цветы в горшках, резные наличники, кадка с квасом в сенях, лошадные дуги, небо без конца и краю; русское очарование, там, где оно уцелело. Деревни там красивые, даже большие и те красивые — с бескрайними полями, коровниками, амбарами, остовами могучих тракторов, оврагами за околицей.
В гараже было полутемно и шумно. Слышалась густая ругань. Люди окружили грузовую машину, первой стоящую у ворот.
Но кое-кто из них рады из нас большевиков выступ сделать. И так, знаешь, ловко берутся за дело. Ты вдруг делаешься «трудящийся крестьянин», будто наш брат раньше привык лентяйничать. А потом заявляются, и сдавай им зерно. Это сейчас-то, в конце августа, когда у меня даже снопы не сложены. Да я до святого Мартина и молотить не начну, хоть они тресни. Из меня большевика не сделаешь. Ладно, говорю я им, пусть я — трудящийся крестьянин, потешу вас, так и быть, только оставьте вы меня в покое. Ну и оставляют.
Похоже, они и сейчас еще про должали оттопыриваться, напряженно вслушиваясь и сообщая обладателю их о приближающейся полк опасности.
Он так беспокоился из-за Клер, а это сама Клер, его возлюбленная Клер совершенно непреднамеренно, без чьей-либо указки, увидела, что в девушке есть что-то необычное, что-то такое, ради чего стоит проявить к ней интерес, и ввела ее в дом, не поколебавшись ни на секунду.
Зато уж вас, городских, они всех больше визируют, всех до последнего. Потому что фабрики можно большевизировать, и кооператив — можно, и бойню, и остальное.
В гневе слов не выбирали и не церемонились с Божественным, высказали все, что думали, а достигли немногого: оскорбленный обвинениями в потакании венетам, Юстиниан приказал провести в столице Византии молодые люди аресты среди тех, кто будет чинить бесчинства, не глядя, кто к какой партии принадлежит. Когда же среди арестованных оказались и прасйны, и венеты, не раздумывая, подписал эдикт о смертной казни преступников.
Летчики были очень рады встретиться с людьми из Советского Союза, с интересом расспрашивали, что у нас нового. И с каким хорошим, благородным гневом говорили они о тех, кто пытается посеять семена раздора между СССР и Францией! Муфта с обеих сторон имеет цилиндрические выступы и может надеваться на стержень любой стороной в автоматах первого выпуска цилиндрический выступ сделан только с одной стороны. Газовая трубка служит для направления движения газового поршня.
— Им мало двух войн, им хочется третьей. Они неплохо зарабатывали, когда здесь были немцы, — говорил один из летчиков.— Мы знаем: оборудование для самолетов, которые нам приходилось сбивать, делалось здесь, во Франции, и эти господа получали не плохие дивиденды. Им хотелось бы заработать еще, и они ищут новых покровителей.
— Он и правда остался где-то лежать,— сурово отвечает мать.
Они снова принимаются за работу.
— Тогда мне здесь нельзя оставаться.
— Нам всем придется покинуть этот дом. Человек предполагает, а бог располагает. На страшном суде я должна предстать незапятнанной. Там с каждого спросится, что ты сделал.
Хильда начинает крутить колесо машины:
— Как-то раз мы уже поссорились. Тогда я убежала из дому. Но ведь все опять наладилось...
Мать ее не слушает. Она говорит:
— А ты знаешь, чей этот синий шевиотовый костюм?
— Откуда мне знать? Мы ведь не снимали мерку.
— Это и не нужно было, Хильда. Эту мерку я руками чувствую... Костюм-то господина бургомистра Ротлуфа, который и письмо подписал.
— Этого? — Хильда движением головы показывает на письмо.
